05.09.2021      48      0
 

От Кяхты до Кульджи

Глава первая. Восточная Монголия. От Иркутска до Урги Выезд из Иркутска. Вид Байкала. Шаманский камень….


Глава первая. Восточная Монголия. От Иркутска до Урги

Выезд из Иркутска. Вид Байкала. Шаманский камень. На пароходе. Через Хамар-Дабан. Станция на перевале. Боргойская степь. Троицкосавск. Слобода чаеторговцев. Жизнь и нравы Кяхты. Сборы в путь. Первый ночлег. Горы и долины Монголии. Обо. Степное топливо. Устройство монгольской юрты. Пища, одежда и занятия монголов.

Отправив семью в Петербург с караваном, который два раза в год, летом и зимой, доставлял на монетный двор золото, добытое на приисках Восточной Сибири и переплавленное в слитки в Иркутской лаборатории, я выехал вечером 1(13) сентября из Иркутска на почтовых лошадях. Собственный экипаж избавлял от перегрузки на каждой станции, где только меняли лошадей, я мог спать спокойно и не торопил ямщика, так как только к утру нужно было попасть в Лиственничное к отходу парохода через оз. Байкал, и времени для проезда 66 верст в течение ночи было достаточно.

Утренний холодок, тянувший с озера, разбудил меня на рассвете, когда мы подъезжали к пристани, расположенной у выхода р. Ангары из Байкала. Здесь, в цепи лесистых гор, протянувшейся на 600 км вдоль западного берега этого величественного горного озера, глубокий прорыв создал сток его в виде большой реки. В этот прорыв вода стремится с разных сторон, словно в воронку. Среди прорыва тянется сотни на две метров гряда подводных камней, часть которых выступает над водой; самый высокий из них выдается на 2 м, имеет 15 м в окружности и состоит из белого мрамора. Он носит название Шаманского камня, потому что, по верованию бурятских шаманов, является местом пребывания непобедимого белого божества Эмник-Саган-Ноин, которому на камне в старину приносили жертвы. На камне в особых случаях бурят приводили к присяге. Но бурят давно нет поблизости, а русские жители Иркутска, искажая шаманское предание, уверяли, что судьба города зависит от этого камня, который будто бы удерживает воду Байкала. Когда он будет размыт – вода хлынет огромным потоком в Ангару и смоет город.

Это, конечно, вздор, так как размеры не только камня, но всей гряды слишком незначительны сравнительно с массой воды, стекающей из озера в Ангару. Гряду можно взорвать без ущерба для города и с пользой для судоходства.

По поводу Шаманского камня и его значения я поспорил с ямщиком, пока он выпрягал лошадей у пристани в ожидании впуска на пароход, уже разводивший пары. Но вот открыли сходни, матросы подхватили мой тарантас и вкатили его на палубу. Немногочисленные пассажиры разместились на палубе и в общей каюте; я остался у своего экипажа, так как багаж – мое экспедиционное имущество – из него не выгружали. После третьего свистка убрали сходни, отпустили причалы, и пароход направился через озеро к пристани Мысовой. Солнце только что взошло. Позади, в легком утреннем тумане, темнел берег с длинным рядом домиков Лиственничного; над ними поднимались несколькими волнистыми уступами плоские горы, покрытые темным хвойным лесом. Левее, в туман, уходил прорыв р. Ангары, за которым продолжались такие же горы до горизонта. Впереди расстилалась темно-зеленая, совершенно спокойная гладь озера, а за ней на горизонте темной стеной поднимался хребет Хамар-Дабан, волнистый гребень которого был уже запорошен свежим снегом. Немного правее над ним высились вершины главной части хребта – плоскоконические пики; их снеговые поля сверкали под лучами низко стоявшего солнца – там была уже полная зима.

Байкал – беспокойное озеро. Из горных ущелий обоих берегов то тут, то там вырываются шквалы и разводят крупную волну. Глубина озера огромна, она достигает 1000–1500 м, и волнение долго не может успокоиться. Переезд через озеро длится только 4–5 часов, но, выехав в тихую погоду, нельзя поручиться, что пристанешь вовремя. Если налетит шторм, пароход долго будет мотаться по озеру. Так было в то время, когда плавал только один слабосильный пароход частной компании и правильные рейсы его иногда нарушались.
Но в этот раз Байкал не сердился. Пароход спокойно рассекал темно-зеленую воду, чуть подернутую легкой рябью, и перед полуднем уже причалил к пристани Мысовой на восточном берегу у небольшого села, расположенного у подножия цепи Хамар-Дабана.

Из Мысовой в Кяхту, на границе Монголии, где должно было начаться мое путешествие вглубь Азии, ведут две дороги: одна – кружная, через города Верхнеудинск и Селенгинск по берегу озера и затем по долине р. Селенги, другая – прямая, так называемый купеческий тракт, через Хамар-Дабан. Его проложили на свои средства кяхтинские купцы, чтобы сократить путь для перевозки чая, доставлявшегося с границы Монголии гужом через Сибирь в Россию. Им же принадлежал пароход, перевозивший грузы через Байкал. Проезд по этому тракту стоил не дороже, чем по кружному почтовому тракту, хотя прогоны, т. е. плата за лошадей, были двойные, зато расстояние было вдвое меньше. Я, конечно, выбрал этот путь, так как выигрывал время.

Мой тарантас скатили на пристань. Я послал матроса на станцию за лошадьми. В ожидании пообедал и часа два спустя тронулся в путь. Миновав село, дорога пошла вверх по узкой долине р. Мысовой вглубь Хамар-Дабана; склоны то были покрыты редкими соснами, то представляли собой крупные и мелкие утесы красноватого гранита или осыпи его. На дне долины по камням струилась речка, и дорога часто переходила с одного берега на другой. Затем начинался длинный подъем к перевалу. Дорога пролегала извилинами по склону долины. Стало холодно; березы и осины стояли уже голые, появились отдельные кудрявые кедры. Ямщик вполголоса затянул заунывную песню, под звуки которой я задремал. Проснулся я от резкого толчка: длинный подъем кончился, ямщик погнал лошадей, чтобы лихо подкатить к близкой станции. Вид совершенно изменился: дорога шла между плоскими вершинами Хамар-Дабана, покрытыми густым кедровым лесом. Повсюду белел снег, красиво оттеняя темную хвою, казавшуюся почти черной. В воздухе кружились отдельные хлопья, и посеревшее небо, казалось, угрожало большим снегопадом. Порывы ветра стряхивали снег с кедров.

Подкатили к уединенной станции в лесу – Мишихе. Станционный писарь заявил, что лошади будут через час, и предложил заказать самоварчик. Сезон был глухой, доставка чая из Монголии еще не началась и проезжих было мало. Задержки в лошадях не могло быть, и писарю просто хотелось побеседовать с проезжим. На длинном подъеме я продрог, и перспектива согреться горячим чаем привлекала. Молодая хозяйка быстро подала кипящий самовар, чистую посуду, предложила даже свежие шаньги – лепешки, смазанные сметаной перед посадкой в печь. Она жаловалась на скучную жизнь на одинокой станции: она с мужем, четыре ямщика-бурята без семей и караульный – вот и все население. Лето короткое, зима длинная (с сентября до мая), снежная, с сильными ветрами. Жили они здесь второй год.

Я купил у них на дорогу мешочек свежих каленых кедровых орехов и через час поехал дальше. Дорога продолжала идти между широкими вершинами хребта и начала спускаться; уже смеркалось, и к следующей станции мы приехали ночью. Опять небольшая задержка… и чай, хотя вынужденный, но приятный. Станция тоже одинокая, в долине южного склона, среди густого леса.

За ночь я проехал еще две станции, в промежутках между которыми хорошо спал. Продолжались горы и леса. Совершенно другая картина открылась утром: я заснул зимой в лесу, проснулся летом в степи. Горы превратились в пологие безлесные холмы и разошлись в стороны. Тарантас катился по бурой, выгоревшей степи. Солнце, довольно высоко поднявшееся, сильно грело. В стороне, в долине р. Джиды, остался бурятский дацан – буддийский монастырь. Его белые здания и в китайском стиле выгнутые темные крыши выделялись на желтом фоне степных холмов. Близ устья р. Джиды мы переправились на пароме через быструю Селенгу и попали в большое село Усть-Кяхта, единственное на всем этом тракте. Сюда же с другой стороны вышел и почтовый тракт из Селенгинска. Задержки не было, и я скоро поехал дальше.

Этот перегон, последний до границы, пролегает частью по широкой долине с сосновыми лесами, а затем переваливает через пограничный хребет Бургутуй, на южном склоне которого, в песчаной долине речки Грязнухи, расположен уездный городок Троицкосавск и в двух верстах ниже – купеческая слобода Кяхта. Городок был небольшой (8 тыс. населения), но хорошо обстроенный и зажиточный; дома частью двухэтажные, иногда каменные, улицы глубоко-песчаные, но с деревянными тротуарами; каменный собор и две церкви, большой гостиный двор, общественный сад. Но город расположен в яме – и близкие горы закрывают вид во все стороны, кроме юга, где за Кяхтой видна Монголия. Обслуживанием Кяхты, заработками на зашивке и возке чая кормится и большая часть мещан городка.

Я проехал прямо в Кяхту, где должен был остановиться в доме Лушникова, с дочерью и зятем которого познакомился весной в Иркутске. Его зять И. И. Попов, студент, был сослан за участие в революционном движении в Троицкосавск. В этом гостеприимном доме останавливались многие путешественники на пути в Китай или обратно: здесь бывали Пржевальский, Потанин, Клеменц, Радлов. При содействии хозяина я закончил снаряжение в путешествие.

Кяхта того времени была очень своеобразным местом. Она состояла из двух десятков усадеб торговых домов, гостиного двора, собора, пожарного депо, аптеки, клуба и нескольких домов, в которых жили два врача, пограничный комиссар и торговые служащие. Все здания тянулись вдоль единственной широкой улицы с бульваром, оканчивавшейся общественным садом. На площади перед садом на пригорке возвышался собор, построенный в 20-х годах XIX века специально выписанными итальянцами, а за собором – обширный гостиный двор, в котором торговли не было. В нем хранились разные товары и производились работы по подготовке чая, прибывавшего из Китая, для длинного пути через Сибирь. Кяхта являлась резиденцией богатых сибирских купцов, занимавшихся крупной торговлей с Монголией и Китаем, отправлявших большие партии чая в Россию, имевших пароходы и склады на Байкале и на Амуре.

Каждая усадьба состояла из нескольких домов, с амбарами, конюшнями, и напоминала усадьбы русских помещиков.

В усадьбе Лушникова меня поместили во флигеле, где жил И. И. Попов с женой. В большом доме жил сам Лушников с женой, сыновьями и дочерьми, частью уже взрослыми. Семья была высококультурная. Лушников в молодости был хорошо знаком с декабристами, жившими в Селенгинске и часто посещавшими Кяхту, которую они называли Забалуй-городком. В этой семье я встретил самый радушный прием. Мне нужно было заказать вьючные ящики и сумы для экспедиции, купить седла, найти переводчика, знающего монгольский язык, нанять повозки и лошадей для переезда в Ургу. Все это устроилось при помощи М. А. Бардашева, заведовавшего складами Лушникова, в течение десяти дней, которые я употребил для поездки на Ямаровский минеральный источник в долине р. Чикоя, так как имел еще поручение Иркутского горного управления осмотреть его и определить границы округа охраны, который следовало установить для защиты источника, имевшего уже государственное значение.

По возвращении из этой поездки, богатой новыми впечатлениями, которые описаны в другом месте, в Кяхте были закончены последние приготовления для путешествия. У пограничного комиссара я получил китайский паспорт для проезда до Пекина. В качестве переводчика и рабочего был нанят казак Цоктоев, из бурят, бывавший уже в Монголии и ставший моим главным, а иногда и единственным, спутником в течение первого года путешествия.

Рядом с Кяхтой, на той же речке Грязнухе, сейчас за русской границей расположен китайский городок Маймачен. В нем проживали китайские купцы, посредники русских по торговле. Вдоль улицы тянулись оригинальные китайские лавки, в которых можно было купить чесучу и другие шелковые ткани, белую и синюю далембу и дабу (бумажные ткани), разные чаи, китайское печенье, черную сою (приправу вроде кабуля), сахар-леденец и другие товары. Мы обошли вместе с Поповым несколько лавок; нас угощали чаем по-китайски – в чашках с крышкой и без сахара. Но покупателей мы нигде не видели. Вероятно, посредничество – главное занятие этих купцов, а торговля небольшая и случайная. Интересен красивый храм – оригинальной архитектуры, внутри мрачный, со статуей Конфуция, перед которой в металлических стаканчиках теплились жертвенные свечи; по сторонам виднелись статуи других богов или героев. Но с храмами мы познакомились позже. В Маймачене проживал и цзаргучей – китайский пограничный чиновник, но мой паспорт был уже визирован им, и мы его не посетили.

Своеобразен гостиный двор Кяхты. В его крытых помещениях вскрывали и проверяли цыбики (тюки) чаев, прибывших из Китая, как байховых, так и кирпичных. Последние представляют толстые плитки, спрессованные из мелочи и отсевков байхового чая; они шли в большом количестве в Сибирь, где крестьяне и туземные народности (буряты, якуты, тунгусы и др.) предпочитали его байховому. После осмотра и сортировки цыбики зашивались на дворе в сырые бычьи шкуры, шерстью внутрь, чтобы чай не подмок на далеком пути через Сибирь.

Сильный удар благополучию Кяхты нанесла постройка Сибирской железной дороги. Когда она была закончена, чай из Южного Китая повезли на пароходах во Владивосток и оттуда по железной дороге через Сибирь. Его перестали возить через Монголию, и Кяхта начала хиреть. Торговля с Монголией также падала из-за конкуренции китайцев и японцев, привозивших более дешевые товары. Ко времени революции большинство старых кяхтинских купцов умерло, их дети частью выселились, фирмы закрывались, Кяхта пустела. Прежде времена затишья в делах постоянно сменялись временами оживления, когда прибывали караваны с чаем, везде суетились, хлопотали, во всех дворах стояли монгольские двуколки, стояли и лежали верблюды, по улице и по дворам сновали монголы, буряты, китайцы и служащие кяхтинцев, слышались окрики, говор, смех, побрякивание колокольцев, ржание лошадей, рев верблюдов и быков. В конторах хлопали двери, в гостином дворе десятки рабочих зашивали цыбики, нагружали двуколки для отправки по тракту в Мысовую. В те времена таможня находилась в Иркутске, где чай и оплачивался пошлиной, а в Забайкалье и Амурскую область китайские и японские товары проникали беспошлинно. Поэтому здесь хороший чай можно было получить дешево.

В конце сентября все приготовления были закончены, и я простился с гостеприимным домом Лушникова. Для багажа до Урги были наняты четыре монгольские двуколки, я и мой казак Цоктоев ехали верхом. Сборы, как всегда, затянулись, багаж отправили вперед, а я после прощального обеда выехал в экипаже, в сопровождении нескольких кяхтинцев до первой остановки на речке Киран. Дорога шла по широкой степи, протянувшейся вдоль подножия лесистых пограничных гор. Кое-где виднелись монгольские юрты, в стороне осталось озерко Гиляннор. Затем начался сосновый бор, и там, на берегу речки, мы нашли расставленную палатку и моих спутников – двух монголов и Цоктоева. После ужина провожавшие уехали назад, а я остался ночевать в своей новой палатке. Она была монгольского, но улучшенного типа – в виде двускатной крыши, лежавшей на двух прочных кольях и перекладине между ними; она была сшита из прочного тика на бумазейной подкладке, для утепления, и прослужила мне два года почти без починки.

На землю расстилался брезент, постель состояла из войлока, небольшой медвежьей шкуры, подушки и бараньей шубы, заменявшей в холодное время одеяло. Багаж состоял из двух больших мягких кожаных чемоданов фасона, рекомендованного Пржевальским, двух небольших вьючных сундуков для инструментов, письменных принадлежностей, справочных книг, кухонной и столовой посуды, расходной провизии, да еще двух сундучков среднего и двух большого размера, содержавших резерв провианта, книг, свечей, бумаги, фотографических пластинок, пороха, патронов и пр., которые обычно не вносились в палатку, а оставались на возах, как равно и один из чемоданов с запасом сухарей, белья, платья и обуви. К переднему колу палатки прикреплялся маленький столик на двух ножках, на котором при свете фонарика вечером записывались в дневник путевые наблюдения, осматривались и этикетировались собранные образцы горных пород, разложенные на полу и на постели, вычерчивалась маршрутная карта. Монголы-возчики и Цоктоев имели свою палатку.

После отъезда провожающих мне, оставшемуся в одиночестве, немного взгрустнулось. Рядом монотонно журчала речка, сосны шумели при порывах ветра; вблизи потрескивал костер, возле которого возчики и Цоктоев вели беседу на непонятном мне языке, попивая бесконечный чай; ночь уже спустилась. Я оторвался на два года от культурной городской жизни и семьи и начинал путь по огромной незнакомой стране, населенной народами с совершенно другими нравами и обычаями, отчасти враждебно настроенными к чужеземцам, – стране, изобилующей пустынями, безлюдными горами и непредвиденными опасностями. Быстрый проезд по степи от Кяхты не дал никаких наблюдений, и в дневник нечего было писать. Я сидел у выхода из палатки и, вперемежку с воспоминаниями, прислушивался к звукам леса и ночи, пока не захотелось спать.

Путь от Кяхты до Урги, длиной около 300 км, мы прошли в 9 дней. Местность на всем пути гористая, – это западные отроги хребта Кентей, орошенные притоками р. Селенги. Только первый день после ночлега на Киране мы долго шли сосновым бором по равнине, а затем ежедневно пересекали один или два хребта, поднимаясь на них по долинам. В промежутках между хребтами дорога пересекала более значительные реки. Через первую из них, большую р. Иро, весной и летом для переправы служит нечто вроде парома из трех, скрепленных перекладинами, долбленых лодок-душегубок, на который устанавливается только одна двуколка; перевозчики работают шестами, лошади переправляются вплавь. Но вследствие осеннего мелководья возчики повезли нас вброд, избавив от большой потери времени. Недалеко от брода на берегу реки белели здания монгольской кумирни, т. е. буддийского монастыря.

Горные хребты, которые мы пересекали, были совершенно безлесны и представляли собой степь; но их северным склонам кое-где полосами спускались отдельные рощи лиственницы, березы, сосны и осины, южные же были безлесны. Только самый высокий из хребтов на половине пути был покрыт негустым лесом на обоих склонах.
В Монголии каждый перевал дороги через горы, а также выдающиеся вершины украшены «обо». Обо – большая или малая куча камней, в которой попадаются также кости, тряпки, ржавое железо и в которую часто воткнуты палки с защемленными в них или привязанными полосками или обрывками ткани или пучком конских волос. Обо – это приношения горным духам. Каждый монгол, поднявшись на перевал, считал долгом увеличить кучу обо чем-нибудь, что попалось под руку на подъеме, в виде жертвы духу за благополучный проезд. Более благочестивый втыкает палку и привязывает к ней хадак – нечто вроде шарфика из редкой шелковой или полушелковой ткани, который подносят хозяину юрты или гостю в виде подарка. Эти обо, видные издалека на вершинах гор, удобны в качестве сигналов для топографической съемки.

Долины между хребтами также безлесные, степные; в них довольно часто попадались монгольские юрты и пасущиеся стада овец, в меньшем количестве встречались коровы и лошади. Станции, на которых путешественники, едущие без остановки, меняют лошадей, также состояли из юрт. Мы ехали медленно на лошадях, нанятых на весь путь до Урги, и предпочитали ночевать не на станциях, а где-нибудь подальше от них – на берегу речки или в горной долине, где лошади находили корм в степи, а мы – приют в палатках.
Для разведения огня и варки пищи мы пользовались и здесь, если лес был далеко, обычным для всей Монголии топливом «аргалом» – высохшими лепешками коровьего помета, которые собирали в степи вблизи палатки. Сухой аргал горит хорошо, дает сильный жар и дым со своеобразным приятным запахом. Если мало коровьего аргала, для этой цели также употребляются лошадиный и верблюжий помет.

Путевой распорядок до Урги у нас был такой: вставали с восходом солнца, варили чай, завтракали; лошади в это время получали порцию овса. Затем снимали палатки, укладывали багаж на возы, запрягали и отправлялись в путь. Двуколки ехали шагом по дороге, а мы с Цоктоевым верхом то опережали их, то отставали, останавливаясь для осмотра обнажений горных пород, затем догоняли обоз рысью. Около полудня делали привал для завтрака, не раскидывая палаток: варили чай, закусывали холодной провизией; лошади паслись. Часа через два запрягали и ехали дальше, а перед закатом останавливались в подходящем месте на ночлег, ставили палатки, варили ужин. В ожидании его я определял дневные сборы горных пород, писал дневник, вычерчивал съемку. После ужина пили чай и скоро ложились спать, потому что свежий воздух и работа с раннего утра до позднего вечера достаточно утомляли.

На девятый день, спустившись с последнего перевала через хр. Тологойту, мы вышли под вечер в широкую долину р. Толы и мимо храмов, домов и огороженных частоколом стойбищ города Урги прошли в русское консульство, расположенное уединенно среди степи к востоку от города.

В Урге кончился первый этап моего путешествия, во время которого я немного познакомился с монголами, составляющими большинство кочевого населения обширной, но пустынной Центральной Азии. Подобно туркменам, с которыми я уже встречался, изучая равнины Закаспийской области (теперь Туркменской ССР), монголы живут в юртах. Юрта, представляющая собой удобное передвижное жилище, состоит из двух частей. Нижнюю часть образует решетка из тонких перекрещивающихся жердей или, скорее, палок, подвижно скрепленных друг с другом ремешками. В раздвинутом виде эта решетка представляет цилиндр высотой в метр или метр с четвертью, в стенку которого вставлена дверная рама. Снаружи к решетке привязывают войлок. Верхняя часть, представляющая крышу плоскоконической или куполообразной формы, состоит из центрального двойного круга и более длинных прямых или слегка согнутых палок, которые одним концом вставляются в этот круг, а другим привязываются к палкам решетки. Эту основу также покрывают войлоками – и жилище готово. Круг служит и окошком, и отверстием для выхода дыма; его задергивают войлоком на ночь, если в юрте не горит огонь. Дверная рама закрывается также войлоком.

Внутри юрты вдоль стенок – домашняя обстановка монгола: кожаные и шерстяные сумы с одеждой, сундучки, постлан войлок, на котором сидят и спят. В центральной части, под кругом, огонь в тагане – низком треножнике с решетчатым цилиндром.

В разобранном виде юрта представляет кучу войлоков, круг, дверную раму (не всегда даже имеющуюся), свернутую решетку и связку палок крыши – все это можно навьючить на верблюда или даже на быка для переезда на другое место. Установка юрты занимала полчаса и всегда производилась женщинами.
Единственная мебель монгола – низкий столик вроде скамейки, на который ставят еду и чайные чашки; он бывает не в каждой юрте.

Главное богатство монгола – его стадо овец, коз, верблюдов, коров, лошадей, количество которых, конечно, сильно колебалось от сотен и тысяч голов у князей и богачей до десятков у середняков и единиц у бедняков. Самые бедные совсем не имели своего скота и пасли стада богачей.

Главную пищу монгола составляет кирпичный чай, сваренный в котле с молоком и солью, иногда с добавкой масла и муки. Из молока монголы готовят также тарасун – слабую водку, айрик – напиток вроде кумыса, хурут – высушенный и поджаренный творог или сыр, урюм – пенки с молока. Дикий лук, клубни сараны, ягоды хармыка составляли растительную пищу, собираемую в степи. Мясо большинство монголов ело редко. Мукой из поджаренного ячменя, называемой «дзамба», подправляли чай. У богачей пища была более разнообразная, молочно-мясная, водилась также покупная пшеничная мука, из которой делались лепешки, и крупа для каши.

Для покупки чая, муки, посуды, обуви, одежды монголы продавали скот и продукты скотоводства – шерсть, кожи, войлок – или зарабатывали деньги перевозкой на своих верблюдах и лошадях чая и других грузов для китайских и русских купцов; бедняки нанимались в погонщики к владельцам этих животных в большие караваны.

Пастьба скота составляла главное занятие монголов мужчин, оставлявшее много свободного времени, особенно бедняку, маленькое стадо которого паслось возле юрты или по соседству под надзором подростка. Женщины были заняты больше: они доили скот, готовили пищу, сбивали войлок, мяли кожи, собирали в степи аргал для топлива, шили и чинили одежду, возились с детьми. Мужчины проводили много времени праздно, ездили в соседние юрты побеседовать, рассказать и послушать новости; поездка за 20–30 км считалась маленькой прогулкой. Праздники в кумирнях привлекали всегда много приезжих за десятки километров.

Так проходили месяцы, годы и вся жизнь монголов. Монотонное течение ее изредка нарушалось такими печальными событиями, как падеж скота или эпидемические болезни людей, вызывавшими экстренные расходы и следовавшее за ними обеднение семьи.

Одежда монгола простая: рубаха и штаны из синей хлопчатобумажной ткани, сверху такой же халат летом и баранья шуба зимой; на ногах – войлочные сапоги на кожаной подошве, высоком каблуке и с загнутым вверх носком; на голове – шапка-колпак с ушами и красной кисточкой, войлочная или меховая. Женская одежда отличалась от мужской только длинной рубахой. За поясом у мужчин заткнуты нож, огниво и кисет с табаком, а трубка прячется в голенище. Одежду носили до тех пор, пока она не разваливалась. Халат летом, а шубу зимой часто надевали прямо на голое тело. Мужчины волосы заплетали по китайскому обычаю в одну косичку, женщины – в несколько кос.

Обручев, В.А. От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай


Об авторе: admin

Ваш комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Омар Хайям
Устроение завоеванной территории

Устроение завоеванной территории

Степная комиссия по Средней Азии После массированного продвижения русских в глубь Средней Азии в 1860-х гг....

Историко-культурный комплекс «Жошы хан»

Историко-культурный комплекс «Жошы хан»

Президент Казахстана посетил сакральный объект Золотой орды Глава государства инициировал провести в 2022...

Инструкция офицерам действующих частей войск

Инструкция офицерам действующих частей войск

Умелое командование Скобелева Результатом долгих занятий и раздумий Скобелева 18 декабря 1880 г. появилась...

Напишите мне